Семя тли во мне есть

О зернах коррупции

Семя тли во мне есть

«Стремлюсь к доброму, хвалю его, люблю всем сердцем чистоту, непорочность, святость, а тянусь к грязи, пороку, как зачарованный». Архимандрит Савва (Мажуко) продолжает великопостный цикл «Духовные упражнения».

В системе богословского знания есть наука с умилительно-конфетным названием «амартология». Звучит, будто это учение о разведении фиалок или способах приготовления джема.

Можно попробовать это слово «на язык»: «кафедра амартологии», «исследования в области амартологии», «научный прорыв в амартологии», а есть еще, наверное, «амартологический», «амартологично».

Чем занимается профессиональный амартолог? Амартология – это богословская наука о грехе, поэтому ученый-амартолог – это греховед, специалист в области греховедения. – Веселая, должно быть, наука! – Скорее трагичная, потому что это учение не о проступках человека, а о первородном грехе и его последствиях.

Ленивый молитвенник

Было время, когда вечерние молитвы я читал по английскому молитвослову. Дело не в любви к Британии, а в лени, в обычной лени: в этой книжечке молитв было значительно меньше, чем в нашем обычном Правильнике. В вечернем правиле у меня есть любимая молитва – вторая молитва святого Антиоха «Вседержителю, Слово Отчее».

В этом древнем тексте есть такие слова: Иисусе, Добрый Пастырю Твоих овец! Не предаждь мене крамоле змиине И желанию сатанину не остави мене, Яко семя тли во мне есть. Последняя строчка меня особенно волнует – «яко семя тли во мне есть» – то есть внутри меня живет зерно растления. «Тлеть» значит «гнить», «разлагаться».

Каким бы ни был человек хорошим, в нем все равно обитает нечто опасное и разрушительное, живет как возможность, зерно, закваска. Проснется или нет – как повезет, как сложатся обстоятельства жизни, но оно все время там, внутри, его нельзя окончательно истребить, и каждый носит его в себе с рождения до последнего вздоха.

В английском варианте эта фраза звучит так: For the seeds of corruption are in me. «Во мне – зерна коррупции». Английское corruption имеет не только значение продажности или, буквально, коррупции, но обозначает порчу, гниение, разложение, например, разложение трупа – corruption of the body.

Святой Антиох назвал «семенем тли» то, что в богословии известно как последствия первородного греха. Это загадочная тема, как и сама история грехопадения, описанная в книге Бытия. В богословской традиции существует множество толкований того, что же произошло с Адамом в Эдемском саду.

Для нас ясно одно: это трагедия, последствия которой переходят по наследству ко всем детям Первого человека. Как взывает автор таинственной Третьей книги Ездры: О, что сделал ты, Адам? Когда ты согрешил, то совершилось падение не тебя только одного, Но и нас, которые от тебя происходим (3 Ездр. 7:48).

Что это за падение? Не думаю, что кто-то до конца исчерпывающе может ответить на этот вопрос. Есть попытки описать первородный грех языком юриспруденции, как правовое преступление человека перед Творцом, есть версии, выписанные языком этики и даже психологии.

Святой Антиох был иноком монастыря преподобного Саввы Освященного, в своей молитве он открыл, как восточные монахи мыслили этот феномен. Для них грех был органическим повреждением природы человека, хроническим наследственным заболеванием, с которым рождается человек.

Угроза этой болезни такова, что потребовалось Воплощение Создателя, чтобы спасти человеческий род от истребительного насилия этой заразы. Естественно было бы предположить, что амартология – это раздел этики. Ведь именно этика – это философская рефлексия по поводу нравственности и морали. Этик мыслит мир, поскольку в нем есть Добро и Зло.

Однако тут всё сложнее. У богословов всё «не как у людей». Теология первородного греха – это не раздел этики, это ответвление богословской антропологии, учения о человеке. Для обычного гражданина антропология – это о черепах, костях, надбровных дугах, то есть вещах осязаемых, «трогательных». Богослов-антрополог занимается не нравами людей, а самой природой человека, и в этом учении для христианского мыслителя есть две отправные точки: 1) человек есть образ Божий; 2) человек есть поврежденное творение Божие. Из второго пункта и растет амартология.

Как я могла?

Наш монастырь находится рядом с железной дорогой. Не самое удачное место для обители. Но есть и свои плюсы. Мимо церкви приходится идти не только пассажирам, но и самоубийцам. Представьте, в наше время есть еще люди, которые бросаются под поезд.

Как-то весенним деньком, когда наш сад белел от яблоневого цвета, я услышал возле церкви женский плач, такой надрывный и отчаянный, что просто вынимало сердце. Рыдала интеллигентная дама, которую я робко стал расспрашивать и утешать. Она тоже пришла ложиться под поезд, но струсила и пошла набраться храбрости в церковь.

Она работает в школе, уважаемый учитель, потомственный педагог, ее ставят в пример, но теперь вся жизнь пошла прахом – попалась на взятке за какое-то сочинение.

– И зачем брала? И деньги-то глупые? Стыдно людям в глаза смотреть! Что скажет мама? Что будет с сыном? Я не хочу в тюрьму! И главное – как я могла? И, действительно, – когда она успела стать коррупционером? Как становятся коррупционерами? У меня перед глазами множество портретов хороших людей, которые совершали жуткие поступки, неожиданные для самих себя. Человек полон сюрпризов.По наблюдениям Мити Карамазова, в каждом из нас невероятным образом уживается идеал содомский и идеал Мадонны. Но мудрость состоит в том, чтобы отдавать себе отчет: каким бы приличным человеком ты ни был, «семя тли» живет внутри тебя и до самой смерти не оставит в покое. Проявляет себя «семя тли» внутренним конфликтом между двумя идеалами, которые описал Достоевский. Вот Медея мучается по Язону: Желаю я одного, но другое твердит мне мой разум. Благое вижу, хвалю, но к дурному влекусь (Овидий, «Метаморфозы», 7, 20). Как это знакомо, не так ли? Стремлюсь к доброму, хвалю его, люблю всем сердцем чистоту, непорочность, святость, а тянусь к грязи, пороку, как зачарованный. Мне кажется, у апостола Павла эта «разодранность» выписана еще драматичнее: Желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу. Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю. Если же делаю то, чего не хочу: уже не я делаю, но живущий во мне грех (Рим. 7:18-20). И далее с отчаянным воплем:

Бедный я человек!

Кто избавит меня от сего тела смерти? (Рим. 7:24). Почему апостол, рассуждая о грехе, поминает смерть? Потому что это «семя тли» есть воля к самоубийству, к небытию. Грех – это болезнь к смерти, как говорил другой апостол. В грехе человек самоубивается, и дело не просто в поступке, в самую сущность человека внедрена какая-то таинственная сила, что сладострастно влечет его к смерти. И трудность в том, что эта болезнь не операбельна. Можно бы вырезать, но – что? Грех – это болезнь свободы. Мы ведь не можем обвести мелом свободу и сказать: вот это она и есть, красавица, я ее по синим глазкам узнал. Свобода – это не «что», а «как», это способ существования, и однажды свобода в человеке «заболела», и «зараза» стала передаваться по наследству.

Ночной сеятель

Читаем Евангелие от Матфея. Некий человек посеял доброе семя, а ночью пришел враг, рассыпал между пшеницей плевелы и удрал. Когда взошла зелень и уже показался плод, пробились и сорняки. Люди стали удивляться и довольно резко спрашивать хозяина: – Разве ты не пшеницу сеял? Откуда тут плевелы? – Это сделал враг человека.

– Если хочешь, мы всё повыдергиваем. – Нет. Станете дергать сорняки – повредите пшеницу. Когда придет время жатвы, пусть соберут жнецы плевелы, свяжут в снопы и сожгут, а пшеницу уберут в житницу (Мф. 13:24-30).

Эта притча предупреждает наши недоумения: – откуда во мне «семя тли», если Бог сотворил всё так хорошо? – почему от этой болезни страдаю я, получивший это в наследство? – неужели нельзя эту заразу как-то нейтрализовать, выдернуть из меня? «Семя тли» – загадочная болезнь, о которой мы не всё знаем.

Именно по этой причине все, что нам говорится, сообщается языком образов. Первородная порча не предопределяет мои поступки, это некий раскол внутри меня, склонность, диссонанс, но с этим можно жить, если научишься постоянно противостоять болезни. Зрение греха своегоОткройте первые главы Бытия и почитайте историю падения Адама.

Целые полки книг написаны, чтобы уяснить, что же тогда произошло, но исчерпать этот вопрос мы не сможем, поэтому даже прозорливые люди, размышляя о «семени тли», говорили языком образов. А святым людям открывалось многое. Одно из духовных упражнений, за которое брались опытные подвижники, называлось «зрение греха своего».

Это подвиг далеко не для всех, и понять его суть могут не многие, потому что это упражнение выполнялось под надзором опытного руководителя, который сам был научен своим учителем и прошел все подготовительные ступени. Видимо, преемственность прервалась, и теперь мы можем только догадываться, что же созерцали старцы.

Мне кажется, что эти святые люди по мере очищения от власти страстей постепенно проникали в своем созерцании в самые глубины человеческой природы, где все наши «корни» сплетаются в единый организм Всечеловека. Мы даже не подозреваем масштабов этой порчи.

Нам эта трагедия открывается лишь частично, потому что мы беспечно парим в своей ежедневной эмпирии и не знаем, что есть еще неоткрытые «этажи» человеческой природы, которые настолько больше меня эмпирического, как подводная часть айсберга больше открытой верхушки. Старцы видели всё. Поэтому плакали в своих пустыньках, проливали свои священные слезы над истерзанным болезнью человечеством. «Семя тли» для нас тайна. Нам дано лишь знать необходимое, но самое важное.

Предупрежден – значит, вооружен!

Первое: не надейся на свою праведность.

Каждый, даже самый приличный человек носит в себе «семена тли», поэтому я постоянно перечитываю «богословский трактат», написанный Борисом Заходером, как напоминание обо мне самом: Слоненок сказал, Увидав человека: – Да это же просто какой-то калека! У бедной Бескрылой, Бесхоботной мошки Оторваны обе Передние ножки! А мама Сынишку Похлопала хоботом И проговорила Внушительным шепотом: – Обманчива, милый, Наружность убогая. Способно на многое Это двуногое! Второе: греху нужно противостоять постоянно. Быть хорошим очень тяжело. Это ежедневный труд. Все наши духовные упражнения направлены на то, чтобы быть готовым к неожиданным сюрпризам скрытой и опасной болезни. Одна моя приятельница каждый год отправляла сына в санаторий. – Особых изменений я не чувствовала, и как-то сын на оздоровление не поехал. Вот тогда я и почувствовала, как ему нужно было это лечение: всю зиму провалялся. Духовные упражнения, которыми мы себя «поддерживаем в форме» ради противодействия нашей «наследственной хвори», очень просты, но они требуют постоянства и навыка. Это реальная борьба «даже до крови», жесткая и опасная. Третье: мудрость милосердия, «милость к падшим». Наши великие старцы, погружаясь в «зрение греха своего», выносили из этого подвига глубокое милосердие к людям и грешащим, и кающимся.

И это, может быть, самый важный урок из всех рассуждений о зернах коррупции: мера мудрости есть мера снисходительности.

Источник: http://slovobozhie.com/2018/03/o-zernah-korrupcii.html

Трудное церковное «детство»

Семя тли во мне есть

Каждый из нас когда-то был ребенком, и, наверное, каждый мечтал вырасти поскорее. Но по мере нашего взросления мы продолжаем оставаться детьми, хотим мы этого или нет.

И тем более остаемся ими в Церкви — в доме Нашего Отца. Мы предлагаем нашим читателям поразмышлять о своем церковном «детстве» и поделиться с нами своими историями.

Потому что, несмотря на внешне схожие ситуации и ошибки, каждая такая история уникальна и вместе с тем поучительна.

Однажды моя знакомая — человек верующий и церковный — призналась мне, только ступившей на путь воцерковления: «Завидую я вам, новоначальным!». Эти слова стали для меня настоящим откровением. Лично я всегда с легкой завистью смотрела на людей, воспитанных в православных семьях.

Мне нравилось то, что они могут свободно перекреститься на многолюдной улице, уверенно чувствуют себя в храме и спокойно выстаивают долгие богослужения.

Они знают, как правильно подойти под благословение к батюшке и поклониться иконе, как поставить свечи и подать записки, что такое акафист и сорокоуст, какие дни — постные и какие праздники — двунадесятые. Конечно, все это — лишь внешнее выражение веры.

Но я подсознательно чувствовала, что у этой веры есть прочный фундамент, заложенный с раннего детства. Фундамент, которого у меня не было, если не считать нескольких «камней», заботливо положенных в основание моей веры еще бабушкой.

Научи меня молиться…

Обычно говорят, что у каждого свой путь к Богу. Одни приходят к Нему, претерпев боль и страдание. Другие — осознав необычайную полноту бытия, дарованного нам Господом. В жизни каждого человека есть и то, и другое: Господь говорит с нами на языке и скорби, и радости, просто, почему-то, первый мы слышим лучше…

Маленький деревенский домик в четыре окна, за которыми — непроглядная ночь. Слышно, как лают соседские собаки, громыхая длинными цепями и пустыми мисками.

Бабушка укладывает нас с сестренкой спать, долго крестится перед иконой Спасителя, читает «Отче Наш» и мою любимую — «Богородице Дево, радуйся», потом крестит нас.

Теперь, это я знаю совершенно точно, с нами ничего плохого не случится, и ночь больше не кажется такой страшной.

Все молитвы, которые знает бабушка, я записываю в блокнотик, чтобы потом потихоньку заучить.

Вернувшись домой, перед школьными экзаменами пробую читать их по памяти и всегда получаю «пятерки», даже по алгебре, которая дается мне особенно тяжело.

Еще больше убеждаюсь — Бог есть! Но вскоре моя детская вера подвергается серьезным испытаниям, и долгие годы проходят в мучительном поиске ответа на вопрос: если Бог есть, то неужели Он так несправедлив?

Случайно нахожу свой старый блокнотик, а со временем — и ответ на свой вопрос. Теперь нужно найти себя, запутавшуюся в жизненных неурядицах и проблемах. Понимаю, что живу неправильно, что нужно что-то менять, знаю, что своими силами мне не справиться, и вдруг отчетливо осознаю, откуда нужно ждать помощь.

Прихожу в храм, но словно застываю на его пороге. Когда все в едином порыве читают Символ веры, мне кажется, что я никогда не выучу слов этой молитвы, как никогда не пойму смысл происходящего во время богослужения. Но главное: стоять на службе мучительно тяжело.

Ухожу из храма, не дожидаясь окончания службы, а когда заставляю себя остаться, стою, переминаясь с ноги на ногу, злясь на свою немощь и нерадение, а заодно и на тех, кто придумал эти долгие службы.

Стоит ли говорить о том, что ни о какой молитве и речи быть не может, и я возвращаюсь домой, раздраженная и уставшая.

И все же снова иду в храм. Иду со своей болью, просьбой о помощи и надеждой, и получаю великое утешение: вроде бы совсем недавно молила о рождении сына, уткнувшись в пол, устланный к Троице свежескошенной травой, и вот уже он кричит в купели и принимает первое в жизни Причастие…

Вот так и совпало — детство сына с моим церковным «детством». Иногда он удивляет меня своими неожиданными высказываниями вроде: «Боженька нас слышит! Видишь — открыто!» — и показывает на небо.

Или просьбами: «Пойдем в храм к Боженьке!».

А однажды утром, когда я, как обычно, боролась со своей ленью и последняя уже побеждала, он схватил с полки молитвослов, огрел меня им со всей силой по голове и заявил серьезно: «Молиться надо!».

Яко семя тли во мне есть…

То, что легко дается в раннем возрасте, трудно для взрослого человека, с пусть небольшим, но собственным жизненным опытом, со своими привычками, стереотипами, страхами и предрассудками.

Но самое страшное — со стертыми представлениями о добре и зле, когда совесть обличает, но ее голос звучит все тише, а порой кажется, что «моральный закон внутри» и вовсе перестает действовать, и компромисс с грехом становится нормальной формой существования.

Это очень страшно, когда осознание глубины своего падения, влекущее за собой желание исправиться, стать новым человеком и уже не толкаться на пороге, а наконец-таки войти в храм, чтобы отныне всегда следовать евангельским заповедям, вдруг сменяется апатией, ощущением собственной «неисправимости», каким-то духовным параличом, когда кажется, что ничего изменить уже невозможно. пиковая дама в живописи музыке Потом следует внезапное пробуждение, и с новыми силами бросаешься на войну с самим собой, полный стремления наконец-то начать жизнь во Христе и … снова падаешь…

С самого начала все было непросто, даже обычные слова-пожелания, когда люди вокруг меня говорили «Спаси Господи» вместо «Спасибо» и «Во славу Божию» вместо «Пожалуйста», резали слух. Неприученная к ним, я даже пожелание «Ангела за трапезой» сразу не могла выговорить.

Да что говорить, поначалу было трудно даже принять саму мысль о своей «новоначальности»: ты вроде как самостоятельный человек, размениваешь третий десяток лет, и при этом — грудной младенец, нуждающийся в мягкой духовной пище. Непросто было слышать от «умудренных церковным опытом» знакомых: «Все новоначальные такие восторженные, как идиоты!».

Гордыня не давала покоя, а потому многое раздражало, особенно то, что было непонятно. Например, когда замечательный молодой человек, лишенный болезнью возможности свободно передвигаться, на все расспросы о себе отвечает: «С Божией помощью!».

И это тогда, когда хочется кричать о несправедливости человеческой жизни в целом и его судьбы в частности, особенно когда видишь, как бесцельно его сверстники просиживают свою жизнь на лавочках с бутылкой пива в руках, оплевывая все вокруг себя в радиусе пяти метров.

Но именно его мужество помогло мне осознать очень многое…

Особенно тяжело давалось (да и сейчас дается) внутреннее делание: пост и молитва. Приближение длительного поста нагоняло тоску, а о том, что сегодня среда или пятница, вспоминалось, почему-то, только в середине дня.

Тяжело было поддерживать в себе и «дыхание жизни»: кроме знакомых молитв, на которые с детства отзывалось сердце, выполнение утреннего и вечернего молитвенного правила постоянно «пробуксовывало».

И только спустя какое-то время слова стали обретать смысл, и древний язык стал ближе и понятнее.

Первые «шишки» и первые радости

Теперь с улыбкой вспоминаю, как училась повязывать на голову платок и как непросто было отказаться от любимых мною брюк и косметики.

А скольких трудов стоило заставить себя перекреститься, когда идешь по улице мимо храма! Но труднее всего было вовремя замолчать, когда вдруг нападало желание поучать своих атеистически настроенных родных и близких тому, что сама еще только начинаешь понимать.

И досталось же от меня моим близким! Слишком часто моя ревность была направлена на изменение мира вокруг, тогда как начать следовало, прежде всего, с себя…

А начать следовало. Нельзя быть православным только на словах, и так трудно — на деле. Может, поэтому не сразу удалось найти взаимопонимание с самым близким человеком: он видел только внешние изменения, а внутренних — все не было. И это фарисейство его раздражало.

Я с пеной у рта пыталась отстаивать свое право на новую жизнь, и этим только отталкивала его от всего, что стало для меня так дорого. А тем временем сама, оправдывая себя попыткой найти компромисс, переставала посещать богослужения, оставляла молитвенное правило и … дальше даже продолжать не хочется. Все это только вызывало его насмешки: «Говоришь, православная? А сама…».

Приходилось выслушивать упреки и от воцерковленных знакомых, которые на все мои расспросы отвечали: «Что с тобой разговаривать! Ты же в храм не ходишь!».

Со временем для меня очевидной стала необходимость поиска духовного руководителя, не просто кого-то, гораздо более умудренного в духовной жизни, но священника, который бы мог, опираясь на свой опыт и учение святых отцов, дать совет, как поступить в той или иной ситуации, чтобы выйти, наконец, из тупика. В темном тоннеле очень нужен человек с фонариком, идущий рядом.

https://www.youtube.com/watch?v=nwVVXxL7AkY

До сих пор помню необъяснимое чувство невесомости после первой исповеди, как будто легкое перышко прикасалось к саднившим внутри меня язвам, и боль утихала.

А ночь накануне первого в сознательной жизни Причастия! Тогда я сразу вычитала все положенные каноны, последование ко Святому Причащению, а заодно и благодарственные молитвы, и так и не смогла уснуть, боясь не успеть к ранней литургии.

Не забыть и чувство огромной радости после свершения Таинства, когда кажется, что любишь весь мир и можешь свернуть горы…

Но изменить сразу все невозможно. И хотя помощь духовного наставника была весьма ощутимой, одно дело — услышать от него, как следует поступить, и другое — потрудиться над собой и применить услышанное к тому духовному состоянию, в котором пребываешь. Нет, прожить мою жизнь вместо меня никто не может, и только от меня самой зависит, по какому пути мне идти.

Иногда я думаю: если бы раньше я знала то, что открываю для себя только сейчас, скольких ошибок смогла бы избежать! Впрочем, тогда все было бы совсем по-другому, и наверняка моя жизнь сложилась бы иначе… Нет, все, что случилось, должно было произойти именно в той последовательности, в которой произошло. И пусть мое трудное церковное «детство» началось, когда я сама уже стала мамой, я благодарна за то, что оно все же наступило.

Ольга Новикова
Православие и современность № 5, 2007

Источник:  www.eparhia-saratov.ru

Источник: http://www.vocerkovlenie.ru/index.php/lichnwiopwt/1369--lr-.html

Поделиться:
Нет комментариев

    Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Все поля обязательны для заполнения.